Андрей Кончаловский
Текст: Олег Кожин
Фото: Аркадий Глухих
Андрей Кончаловский: Нам так и сказали. Погода плохая, идти некуда, лучше уж сюда.
- Какие у Вас впечатления об итальянской гастроли?
А.К. Гастроли в Италии – уникальная возможность испытать счастье. Даже если спектакль принимают плохо, просто погулять по улице – большая радость. Даже если солнца нет, все равно приятно. Знаете, Италия для русских… Гоголь все свои лучшие произведения написал в Италии, Риме. Для русских – это рай. Так что, для нас – большая привилегия и большое счастье. Если про спектакль… мы, вот, говорим: премьера, премьера… я не знаю, когда она будет. Мы его играем на публику; я думаю, назовем спектакль «премьерой», когда почувствуем, что максимально освоили материал. Поняли друг друга, Чехова. И тогда состоится внутренняя премьера, для нас. Внутренне он пока еще не готов. Может быть, 28 декабря она состоится. Для себя смогу сказать: вот теперь я могу не приходить на спектакль, я могу их оставить, я знаю, что они делают.
А.Ф. Директора нет, а завод работает.
А.К. Мы вместе все постарались понять и выразить, что мы поняли про наших героев и автора. Я испытываю большое удовольствие от этого процесса.
- Какие различия у Италии и Эстонии?
А.К. В Италии – итальянцы, в Эстонии – эстонцы. Итальянцы тоже могут быть очень холодными. Например, итальянский продюсер в Москве был потрясен, когда увидел людей, которые собираются у театрального входа, приносят цветы, конфеты. А в Италии он посмотрел, поаплодировал, а потом пошел кушать макароны. Вряд ли кто-то будет так глубоко предан артистам. Это свойство, больше, эмоционального восприятия театра. На Западе отношение к театру потребительское. А Эстония – все же Восточная Европа, и там отношение все же эмоциональное. Обожание есть определенное. И ненависть. Но хочу сказать, что итальянцы любят восхищаться, а русские – ругать.
А. Ф. А за кулисы приходили… очень хорошо.
А. К. Там стоящие овации – редкость, особенно в Венеции.
- Не плакали?
А.К. Нет. Но принимали хорошо. Мы не чувствовали, что зевают. Этого не было.
- Отличается ли Ваш «Дядя Ваня» от других?
А.К. Нет, будет абсолютно то же самое. Один спектакль от другого отличается, а не только в другой постановке. Артисты бывают в духе, а бывает, – нет, и спектакль прокакали.
- Доктор Астров (А. Домогаров) говорит, что леса гибнут, дичь, реки пересыхают. Как и Вы в своих записках реакционера. Эта часть тоже имела значение для Вас сейчас?
А.К. Когда я начинаю ставить спектакль, я не думаю, что там есть некие современные параллели. Я готов ставить любого Чехова, все, что он написал. Глубочайший писатель и человек. Поэтому берешь ее не потому, что там есть актуальные фразы. Могут быть совпадения, но нет намерений. Меня не волнует, насколько актуальна пьеса. Глубина Чехова – он любил людей такими, какими они были, а не какими должны были быть. Думаю, люди идут в театр не для того, чтобы услышать серьезные мысли, а испытать сильные чувства.
- Что Вас самого волнует в пьесе, ведь Вы не в первый раз обращаетесь к ней?
А.К. Я бы и в третий раз обратился. А мне все равно. Могу поставить «Чайку», «Три сестры». Я ставлю Чехова, а не пьесу. Да хоть три подряд могу поставить, получится длинный рассказ, попытка понять мир Чехова. Было бы, на мой взгляд, интересно смотреть. Пьеса не важна, мне важен автор. И сегодня я понимаю Чехова иначе, чем 35 лет назад.
- (Вопрос к А. Филиппенко) Не удивились, что будете играть?
А.Ф. Прежде всего, мне понравилось предложение из любимой дирекции театра, где спросили: Чехов-Кончаловский? Я ответил: да, конечно. А потом первые репетиции, разговоры… Мне понравилось. В меру сил и таланта воплощаю. Мне важен присмотр диктатора.
А.Д. После спектакля в Италии к нам подошла одна пара итальянцев. Он говорил по-русски и перевел вопрос своей жены: Вы так свободно чувствуете себя на сцене. Это вам режиссер так разрешил или все же находитесь в железо-бетонном лабиринте. Я ответил: мы свободны в железо-бетонном лабиринте.
А.К. Артист должен иметь иллюзию свободы. Как и любой человек. А диктатор лишает его этой иллюзии. Режиссер – нечто среднее между психиатром и акушером. Одному артисту необходим пряник, другому – кнут. Но артиста надо любить.
- Вопрос, прежде всего, Александру Домогарову. Как Вы думаете, может, стоило назвать пьесу именем вашего героя?
А.Д. Посмотрите спектакль, и вы поймете, что Войницкий не комичный герой, а трагичный. Если Астров более или менее понимает и осознает, то у дяди Вани в конце трагедия. Как бы он себя ни вел вначале. Чехов для драматического артиста является неким экзаменом, определенной ступенью. Я боюсь московской премьеры, а режиссер требовал знания текста буквально до запятой. Ведь придут в театр «доброжелатели» с книжками в руках.
А.Ф. Играть Чехова и Шекспира для актера – высшее счастье. Вот первая встреча, и очень интересно. Главное быть готовым к такому случаю.
А.К. Глубина чеховских пьес в том, что в них нет ответов на многие вещи. Чехов учит сомневаться. Он не ведет за собой.
- Многие стремятся реализовать себя на Западе. Вы добились этого, но вернулись в Россию. Почему?
А.К. Есть темы, которые в России больше понимаемы. В России театр играет ту роль, которую он играл в начале XX века в мире. Театр на Западе потихоньку хиреет. Театр перерождается в развлечениях – мюзиклах, цирковых представлениях, шоу. Они более важные. Например, Джуд Лоу играет в Гамлете. Идут смотреть не на Гамлета, на Джуда Лоу. Один критик местный сидел рядом с семейной парой, которая приехала из Бог знает откуда. После просмотра они посетовали, что главный герой погиб, а то можно было бы посмотреть сиквел. Вот вам уровень людей, кто ходит в театр. В Америке театра просто нет.
Павел Деревянко
Александр Филиппенко
Андрей Кончаловский
Александр Домогаров
intelligent.lv
